::::: АГИТКЛУБ ::::: АГИТМУЗЕЙ ::::: БЕСПОЩАДНЫЕ И ЗЛЫЕ ::::: СВИСТОКЪ - ПРИЛОЖЕНИЕ К "СОВРЕМЕННИКУ" :::::
.......
С В И С Т О К Ъ
(собрание литературных, журнальных и других заметок)
 
О "Свистке" и свистах
Современная русская песнь и Проект о введении единомыслия в России
О введении единомыслия в России
Из стихов редактора "Свистка"
Из стихов К.Лилиеншвагера
Из стихов Я.Хама и А.Капелькина
 
 
 

 

 
Нравственно-политическое обозрение за 1859 г.

 

Примечание:
это "Нравственно-политическое обозрение" не было напечатано в "Свистке", но это подлинный документ, в котором говорилось о тех самых ковенских мужиках, которые перестали водку пить.

 

Из всеподданнейшего отчета царю Александру II шефа жандармов князя В.А.Долгорукого

О распространении трезвости


В течение 1859 г . случилось у нас событие, совершенно неожиданное. Жители низших сословий, которые, как прежде казалось, не могут существовать без вина, начали добровольно воздерживаться от употребления крепких напитков.

Это проявилось еще в 1858 г . в Ковенской губернии, под влиянием римско-католического духовенства, которое, с разрешения епархиального начальства, в церквах приглашало народ присоединиться к братству трезвости, установленному папою Пием IX, с обещанием за то его благословения и отпущения грехов. Проповеди сии имели такой успех, что до февраля 1859 г . почти вся Ковенская, а вскоре и более половины населения Виленской и Гродненской губерний принадлежали к братству трезвости.

В то же время подобное стремление возникло в Приволжском крае. Возвышение новым откупом цен на вино, весьма дурное его качество и увеличение дороговизны на все вообще предметы привели крестьян к решимости отказаться от употребления вина, если не навсегда, то, по крайней мере, временно. Это началось в Саратовской, и вслед за тем зароки повторились в Рязанской, Тульской и Калужской губерниях. Крестьяне на мирских сходках добровольно отрекались от вина, целыми обществами составляли о своих обетах письменные условия, с назначением денежных штрафов и телесных наказаний тем, которые изменят этому соглашению, и торжественно, с молебствиями, приступали к исполнению условий.

Этим примерам последовали в скором времени жители разных местностей Самарской, Орловской, Владимирской, Московской, Костромской, Ярославской, Тверской, Новгородской, а также Воронежской, Курской, Харьковской и других губерний.

Содержатели откупов всемерно старались отклонить крестьян трезвости: угрожали взысканием правительства за уменьшение питейных доходов, понижали цены на вино, даже предлагали в некоторых местах безвозмездно.
Но крестьяне твердо хранили свои обеты и только в двух случаях отступили от своих намерений: 1) в Сердобском уезде, Саратовской губернии, откупщик объявил, что цена водки возвышена для того, чтобы уделять по рублю с ведра на их выкуп, — и это удержало крестьян от составления условий о трезвости; 2) Московской губернии в Серпуховском уезде содержатель откупа заплатил за жителей села Дракина недоимки 85 рублей и также успел от зарока их отклонить.

Правительство признало нужным при таковых обстоятельствах обратить внимание только на самовольные поступки ревнителей трезвости, которые принуждали других к воздержанию штрафами и взысканиями, а потому местным начальствам было предписано не допускать произвольного составления жителями каких-либо обществ и письменных условий, а также самоуправных наказаний.


О разбитии питейных домов


С другой стороны, содержатели питейных откупов, пользуясь правом продажи улучшенного вина по возвышенным, вольным ценам, отпускали потребителям только это вино, отказывая в полугаре, который они обязаны продавать по 3 руб. сер. за ведро. Таким образом, дороговизна вина и дурное его качество возбудили в народе, кроме, обетов трезвости, общее неудовольствие...

... Первое волнение обнаружилось 20 мая Пензенской губернии в г. Наровчате, где во время базара толпа угрожала разбить питейные дома. Хотя наиболее виновные были немедленно арестованы, но беспорядок не прекратился, и в течение трех недель разграблено в семи уездах той же губернии более 50 питейных домов, этом местные начальники и сельские старшины были оскорблены, подвергались побоям и даже смертным угрозам; в селе Исе ранен офицер, а в городе Троицке толпа с кольями напала на Вывшую воинскую команду.

В то же время Московской губернии в Волоколамском уезде крестьяне, собравшиеся на ярмарку близ Иосифова монастыря, разграбили три питейных дома, а вслед за тем местные жители разбили такие же дома в семи селениях Волоколамского и Богородского уездов.

Слухи об этих событиях, переходя из одного места в другое, произвели подобные беспорядки в Тамбовской, потом в Саратовской, Самарской, Симбирской, Тверской, Оренбургской и Казанской, наконец во Владимирской, Смоленской и Вятской губерниях…

... Буйства эти происходили большею частию при сборищах крестьян на ярмарки и на базары, сопровождались нанесением побоев служителям откупов, сельским старшинам и в некоторых местах чиновникам земской полиции, из которых одного крестьяне ранили, а двух покушались убить. В Самарской губернии староста села Тирша от полученных побоев умер. В городе Волгске крестьяне избили нижних чинов, переломали их оружие и ранили городничего. В городе Бугуруслане толпа смяла призванную команду казаков...

... Оказалось, что в 12 губерниях разграблено 220 питейных заведений, предупреждено 26 покушений. Участвовавших в буйстве обнаружено до 400 человек *...


* Так называемые «питейные бунты» 1859 г. охватили значительную часть территории Европейской России и проявлялись порой в бурных формах


 

НАРОДНОЕ ДЕЛО


Отрывки из статьи Н. А. Добролюбова, первоначально напечатанной в «Современнике» (№ 9 за 1859 г .). По требованию цензуры, название статьи в журнале было изменено («О распространении трезвости в России»), Под «добрым делом», «народным делом», «сознание в необходимости которого созревает среди крестьян», Добролюбов разумел революцию. Взятое в квадратные скобки — места, вычеркнутые цензурой, которая урезала и запретила около одной трети авторского текста.

 

Пьянство и трезвость, борьба народа с откупом — вот факт, который на этот раз может послужить нам доказательством жизненности народных масс в России. «Уж сколько раз твердили миру», что русский мужик — пьяница, что он с горя пьет и с радости пьет, пьет на родинах, на свадьбе и на похоронах, пьет в рабочий день — от усталости, вдвое пьет и в праздник — по случаю отдыха. Люди, по-видимому, хорошо знавшие народ, готовы были до слез спорить, что наш мужик скорее с жизнью расстанется, нежели с сивухой, скорее детей уморит с голоду, нежели перестанет обогащать откупщика. И трудно было не верить этим людям: факты так сильно говорили за них. В самом деле, как огромны, как непреодолимы, по-видимому, те побуждения, которые влекут народ к пьянству!.. [И слово князя Владимира], что «Руси есть веселие пити», и вековой обычай, и суровый климат, и недостаточное питание, и тяжкий физический труд, и беспрерывная нужда и скорбь, и недостаток образованности, и отсутствие невинных развлечений, доступных народу, — все способствует развитию в мужике наклонности к водке... Не говорим уж о приманках, искусственно поставляемых откупщиками и целовальниками, которые, как известно, отличаются в этом деле редкою изобретательностью... Напомним только, что, кроме средств приманки, возможных для всякого купца, винные откупщики имеют в своих руках особенную силу, по своим отношениям к местному чиновничеству*. Кто живал в провинции, тот сам может припомнить множество фактов, в которых выражалась сила откупщиков...

* Имеются в виду взятки, которые откупщики давали чиновникам.

...Итак, по всем соображениям, пьянство должно бы процветать и распространяться в народе... Все влекло его к вину, а он и без того до вина охотник... Самая дороговизна, казалось, не должна была устрашить крестьянина: «Лучше не доесть, не одеться, подати не заплатить, — только бы выпить», — так ведь рассуждает пьяница. А что русский народ — пьяница, в этом убеждены были столь же крепко, как и в том, что он терпелив и податлив на все. На этом-то основании откупщики и наддали сорок миллионов на торгах; [по этим-то соображениям они и решились в последний откупной термин высосать, вытянуть последнюю копейку, последние капли крови из мужика]... И вот — с прошлого года — литература начала ополчаться против откупов, откупщики стали возвышать цену на вино, разбавленное более, нежели когда-нибудь; начальство стало подтверждать и напоминать указную цену; откупщики [изобрели специальную водку]; народ стал требовать вина по указной цене; целовальники давали ему [отравленную] воду, народ шумел, полиция связывала и укрощала шумящих, литература писала обо всем этом безыменные статейки... словом, — все шло как следует: откупщики были довольны, полиция довольна, литераторы тоже довольны, что могут пользоваться безыменною гласностью, [народ... но кто же заботился о народе? Разве только один г. Кокорев**, хлопотавший о том, чтобы народ наш «встретил праздник тысячелетия России доброю чаркою водки...». Так и тут на первом плане все-таки была водка же, а не народ... Казалось что самое понятие о народе нельзя у нас отделять от представления водки и пьянства]...

** В А. Кокорев — откупщик-миллионер и общественный деятель буржуазно-консервативного направления

Сколько ни издавали назидательных книжек, вроде: «Берегитесь первой чарки» или "Сорок лет пьяной жизни» и т. п., сколько ни принимали полицейских мер, — ничто не помогало... Не далее как в прошлом году читали мы в одном журнале: «Меры к прекращению пьянства плохо исполняются сельскою полицией, потому что лица, составляющие сельское начальство, сами подвержены этому пороку; затем, действительное пособие в этой болезни народа может оказать духовенство и правительство: первое — влиянием на нравственность, второе — изменением откупных условий» («Отечественные записки», № 4, 1858). Но откупные условия до сих пор те же (если не считать количественного изменения — в сорока .листах надбавки откупной суммы), духовенство — то же, как прежде; а между тем в разных концах России одновременно образуются общества трезвости и держатся, несмотря на все противодействия со стороны откупщиков. Какое странное, необъяснимое явление для тех, кто привык отчаиваться в русском народе и все явления его жизни приписывать единственно требованиям и велениям внешних сил, чуждых народу!.. Многие не хотели верить, когда в журналах и газетах было объявлено, что ковенские крестьяне отказались пить водку...

...Но сущность дела остается та же: крестьяне отказываются покупать хлебное вино... Какая бы ни была причина этого, факт имеет важное значение в том отношении, что доказывает способность народа к противодействию незаконным притеснениям и к единодушию, в действиях. Приятнее, конечно, было бы, если бы мужики наши побуждены были к отречению от водки не внешним обстоятельством — бессовестностью откупа, а внутренним, нравственным сознанием. Но внезапные нравственные перерождения бывают только в раздирательных романах, и от русского мужика, живущего в действительности, а не в мечте, неестественно было бы требовать такой нелепости. Ни с того, ни с сего не мог он вдруг переменить свои наклонности. А тут дело происходило очень просто: мужик любил выпить, но не до такой крайней степени, как уверяли многие; прежде он покупал вино потому, что хотя оно было и дорогонько, но все еще можно было выносить; а тут вдруг поднялась цена до того безобразная, что мужик махнул рукой да и сказал себе: «Нет, лучше не стану пить; дорога больно, окаянная». Сказал, да и сделал — не стал пить, потому что он — не то, что мы, образованные господа, — не станет тратить слов по-пустому...

...Но, к счастью, в народе, в коренном народе, нет и тени того, что преобладает в нашем цивилизованном обществе. В народной массе нашей есть дельность, серьезность, есть способность к жертвам. Пока мы... подымали вопрос о трезвости и занимались писанием более или менее красноречивых статей, не отказываясь однакоже ни от рюмки водки перед обедом и ни от одной из самых ничтожных наших привычек, — народ, ничего не говоря, порешил не пить хлебного вина, так как оно стало по цене своей совершенно несообразно со средствами простолюдина... Скажем по совести: кто из нас год тому назад мог, хотя бы в предположении, указать такое средство противодействия откупу? Мера, принятая крестьянами, так далека от наших цивилизованных и осторожных нравов, она так радикальна для златой средины нашего понимания, что мы даже в теории не могли ее придумать, даже другим не могли предложить ее... А уж, кажется, чего легче предлагать другим самые неудобоисполнимые меры! И чего бы стоило, вместо всяких воззваний к посторонним силам о поправке дела, сказать: «Народу нужно отказаться от хлебного вина, чтобы принудить откупщиков к уступке...» Да вот никто не сказал же! А народ сделал это самое без всяких спросов, справок и глубокомысленных соображений...

...Да, в этом народе есть такая сила на добро, какой положительно нет в том развращенном и полупомешанном обществе, которое имеет претензию одного себя считать образованным и годным на что-нибудь дельное. Народные массы не умеют красно говорить; оттого они и не умеют и не любят останавливаться на слове и услаждаться его звуком, исчезающим в пространстве. Слово их никогда не праздно; [оно говорится ими, как призыв к делу, как условие предстоящей деятельности]. Сотни тысяч народа, в каких-нибудь пять-шесть месяцев, без всяких предварительных возбуждений и прокламаций, в разных концах обширного царства, отказались от водки, столь необходимой для рабочего человека в нашем климате! Эти же сотни тысяч откажутся от мяса, от пирога, от теплого угла, от единственного армячишка, от последнего гроша, если того потребует доброе дело, сознание в необходимости которого созревает в их душах. В этой-то способности приносить существенные жертвы раз сознанному и порешенному делу и заключается величие простой народной массы, величие, которого никогда не можем достичь мы, со всею нашею отвлеченной образованностью и прививною гуманностью. Вот отчего все наши начинания, все попытки геройства и рыцарства, все претензии на нововведения и реформы в общественной деятельности бывают так жалки, мизерны и даже почти непристойны в сравнении с тем, что совершает сам народ и что можно назвать действительно народным делом.


Для того, чтобы взгляды Добролюбова были понятнее, мы приводим несколько его юношеских стихотворений, которые не были напечатаны - и понятно, почему: